Ураган над Ямайкой, a work in progress

Published by @nnikif on 2017-01-19

Глава Первая

I

Среди плодов Освобождения рабов в Вест-Индии — множество руин, прилегающих к уцелевшим домам или находящихся в двух шагах от них: развалившиеся рабские бараки, развалившиеся сахарные мельницы, развалившиеся кипятильни; часто и слишком дорогие для содержания развалившиеся особняки. Землетрясения, огонь, дождь и беспощадная растительность скоро справлялись со своей работой.
Одна сцена в Ямайке очень ясно предстает моему мысленному взору. Большой каменный дом под названием Дерби-Хилл (в нем жили Паркеры). Раньше он был центром преуспевающей плантации. После Освобождения она, подобно многим другим, обанкротилась. Сахарные постройки развалились. Кустарники задушили тростник и гвинейскую траву. Работавшие в поле негры покинули жилища, чтобы оказаться подальше от самой возможности работы. Потом сгорели бараки домашних негров и трое верных слуг переселились в особняк. Он достался по наследству двум пожилым мисс Паркер; по образованию они были недееспособны. Так что сцена была такая: приходя по какому-нибудь делу в Дерби-Хилл, продираешься через доходящие до пояса кусты к самой парадной двери, которую наглое растение сделало постоянно открытой. Жалюзи во всем доме сорваны, вместо них работу затемнения выполняют вьющиеся растения: и из этого полу-растительного мрака выглядывает старая негритянка, закутанная в грязную парчу. Пожилые мисс Паркер жили в постели, поскольку одежду забрали негры: они почти умирали от голода. Принесли питьевую воду в двух надтреснутых ворцестеровских чашках и трех кокосовых скорлупах на серебряном подносе. Затем одна из наследниц убедила своих деспотов одолжить ей старое ситцевое платье, вышла в столовую и изобразила некое усердие: попыталась вытереть кровь и перья убитых цыплят с золочено-мраморного стола: попробовала сказать что-то осмысленное: попробовала завести часы из золоченой бронзы: в конце концов сдалась и вернулась назад в постель. Насколько я знаю, спустя некоторое время они в самом деле умерли от голода. Или, посколько такое вряд ли возможно в столь плодоносных краях, их накормили толченым стеклом — разные были слухи. Так или иначе, они умерли.
Подобные сцены глубоко отпечатываются в голове; куда глубже, чем обычные, менее романтические факты, статистически говорящие о положении дел на острове. Конечно, даже в переходный период подобные мелодрамы встречались нечасто. Куда более типичен Ферндейл, имение в пятнадцати милях от Дерби-Хилл. Тут оставался только дом надсмотрщика: Большой Дом совершенно развалился и был поглощен растительностью. Каменный цокольный этаж был отдан козлам и детям, а в первый, обитаемый, деревянный этаж вход был через двухпролетную деревянную лестницу снаружи. Во время землетрясений верхняя часть немного съезжала, с помощью крупных рычагов ее возвращали на место. Крыша была из деревянных дощечек: после крайне сухой погоды через нее протекало как через решето, так что первые несколько дней сезона дождей приходилось все время переставлять кровати и другую мебель, пока дерево не разбухало.
В то время, о котором я хочу поговорить, там жили Баз-Торнтоны: не туземцы Острова, “креолы”, а семья из Англии. У мистера Баз-Торнтона было какое-то дело в Санта-Анне, куда он каждый день отправлялся на муле. С его длинными ногами он довольно нелепо смотрелся на чахлом этом звере: характер у него был такой же неровный, как у мула, так что было довольно забавно смотреть на их ссоры.
Недалеко от жилища стояли развалины сахарной мельницы и кипятильни. Их никогда не ставят вплотную: мельница должна быть повыше, рядом с ней водяное колесо, поворачивающее огромные железные вертикальные вальцы. Из них через клинообразный желоб тростниковый сок перетекает в кипятильню, где стоит негр и добавляет в него гашеную известь для грануляции. Потом его выливают в большие медные кадки, стоящие на печах, в которых горит хворост или “мусор”, т.е. выжатый тростник. Перед ними стоят несколько негров, снимающих пену медными черпаками с длинными ручками, а вокруг в горячем чаду сидят их друзья, поедающие сахар или жующие мусор. То, что они сняли, перетекает по полу, смешиваясь с грязью — насекомые, даже крысы, все, что прилипло к ступням негров — в другую чашу, откуда путем дистилляции производится ром.
Так, во всяком случае, это делалось раньше. Ничего не знаю про современные методы, и есть ли такие — я не был на острове с 1860-го года, а это было давно.
Но в Ферндейле все это закончилось задолго до 1860-го: перевернутые медные кадки в кипятильне, в мельнице три вальца, разбросанные как попало. Воды не было, речка текла по своим делам где-то в другом месте. Дети Баз-Торнтонов залезали внутрь через отверстие, среди пожухлых листьев и обломков колеса. Там однажды они нашли выводок диких котят без матери. Котята были крошечные, Эмили попыталась принести их домой в переднике; но те так кусались и царапались через тонкое платьице, что она была рада — если не брать в расчет гордость — что все, кроме одного, сбежали. Этот один, Том, вырос, но так никогда и не сделался ручным. Позже он зачал несколько пометов со старой домашней Кисой Крэнбрук: из них выжил только по-своему прославившийся Тэбби. (Том же вскорости скрылся в джунглях). Тэбби был верным котом и хорошим пловцом. Он плавал для удовольствия, гребя вокруг детей в плавательном бассейне и время от времени издавая возбужденные вопли. Кроме этого, он играл в смертельные игры со змеями: сторожил гремучую змею или черного полоза, словно простую мышь: прыгал на нее с дерева и бился до смерти. Однажды его укусили, и все горько плакали в ожидании потрясающей предсмертной агонии; но тот просто ушел в кусты и что-то, наверное, съел, потому что вернулся через пару дней веселый и как всегда готовый поедать змей.
В комнате рыжего Джона было полно крыс: он ловил их в западню и отпускал, чтобы Тэбби с ними расправлялся. Однажды нетерпеливый кот схватил ловушку с содержимым и утащил ее в ночь, гремя по камням и испуская искры. После этого он снова вернулся через пару дней, но ловушку свою Джон больше не видел. Другим его бедствием были летучие мыши, кишевшие сотнями в его комнате. Мистер Баз-Торнтон умел управляться бичом и очень ловко убивал мышей на лету. Но грохот при этом в маленькой коробке-комнате был адский: оглушительные щелчки в воздухе и так заполненным тихим, но пронзительным писком этих тварей.
Все это по-своему было раем для английских детей, чем бы это ни было для их родителей: особенно в те времена, когда дома совсем не был принят дикий образ жизни. Тут приходилось жить впереди времени: или впадать в декаданс, если вам так больше нравится. Например, разница между мальчиками и девочками должна было решаться сама собой. С длинными волосами вечернее вылавливание клещей и гнид сделалось бы бесконечным: коротко постриженным Эмили и Рэйчел разрешалось то же, что и мальчикам — залезать на деревья, плавать, ставить ловушки на зверей и птиц: в их платьях было даже по два кармана.
Жизнь детей проходила вокруг бассейна, а не дома. Каждый год после того, как переставали дожди, поперек речки строилась дамба, так что на весь сезон засухи у них был довольно большой бассейн для плавания. Кругом всюду стояли деревья: огромные волокнистые хлопковые деревья, кофейные деревья между их лапами, кампешевые деревья, великолепные зеленые и красные перечные деревья: вместе они почти полностью затеняли бассейн. Эмили с Джоном ставили в них силки — Хромой Сэм их научил. Отрежьте гибкую ветку, привяжите к одному концу бечевку. Другой конец заострите, чтобы можно было на него насадить фрукт-приманку. Основание этого конца немного приплющьте, через плоскую часть сделайте дырочку. Отрежьте небольшой колышек, который пойдет в эту дырочку. Затем сделайте на конце бечевки кольцо: согните ветку, как будто натягиваете тетиву лука, проденьте кольцо через дырочку, потом прижмите его колышком, вдоль которого расправляется кольцо. Насадите приманку и повесьте силок на дерево среди веток: птица садится на колышек, чтобы поклевать фрукт, колышек выпадает, кольцо хватает ее за лодыжки: тогда вылезайте из воды, словно стая хищных розовых обезьянок, и решаете “эниками-бениками” или чем-то в этом роде, свернуть птице шею или отпустить ее — так что интерес и волнение длятся и после того, как птица попалась — и для нее, и для детей.
Совершенно естественно, что у Эмили появились большие идеи в отношении развития негров. Они, конечно, были христианами, так что нравы их не требовали исправления; в супе и вязаных вещах они тоже не нуждались; они, однако, были невежественны. После долгих переговоров они согласились разрешить ей учить Крошку Джима читать: но к успеху она не пришла. Кроме этого, она любила ловить домашних ящериц, так, чтобы те не успевали от страха отбросить хвост: поймать их в спичечный коробок невредимыми и невстревоженными требовало огромного терпения. Ловить ящериц в траве тоже было непростым занятием. Она сидела и свистела, подобная Орфею, пока те не вылезали из щелей, и не выходили, надув розовые глотки: крайне аккуратно она арканила их длинным листьями травы. Ее комната полна была подобных зверюшек, частью живых, частью, вероятно, мертвых. Кроме этого, у нее были ручные феи; и фамильяр, или оракул, Белая Мышь с Гибким Хвостом, всегда готовая разрешить любую ситуацию, правившая железной рукой — особенно над младшими (или, как их в семья принято было называть, Мальцами) Рэйчел, Эдвардом и Лаурой. Эмили, своей толковательнице, он, естественно, делал некоторые поблажки; с Джоном, который был старше Эмили, он разумно предпочитал не связываться.
Он был вездесущ: феи были скорее привязаны к месту, небольшой яме на пригорке, охраняемой двумя остролистыми юкками.
В бассейне больше всего веселья было с крупным раздвоенным бревном. Джон сидел верхом на стволе, а остальные пытались столкнуть его ветками. Младшие, конечно, плескались на мелкой стороне: а Джон и Эмили ныряли. Точнее сказать, правильно, вперед головой, нырял только Джон: Эмили прыгала ногами вперед, прямая как стержень; с другой стороны, ветки, с которых она прыгала, были повыше. Когда ей было восемь, миссис Торнтон решила, что ей уже неприлично купаться голой. Единственным, в чем можно было найти сходство с купальником, оказалась старая хлопковая ночная рубашка. Эмили прыгнула, как обычно: сначала надувшаяся одежда перевернула ее, затем мокрый хлопок обвился вокруг головы и рук, так что она едва не утонула. После этого пришлось снова отказаться от приличий: они не стоят того, чтобы из-за них утонуть — по крайней мере, на первый взгляд.
Однажды в бассейне действительно утонул негр. Он объелся ворованного манго: и, чувствуя вину, решил заодно прохладиться в запретном пруду, чтобы потом разом покаяться за два проступка. Плавать он не умел, с ним был только один ребенок (Крошка Джим). Холодная вода и обжорство привели к апоплексическому удару: Джим несколько раз тыкнул его кончиком палки, после чего в страхе убежал.
Чтобы установить, утонул он или умер от апоплексии, было проведено следствие; доктор, прогостивший в Ферндейле неделю, сказал, что он утонул, но при этом объелся зеленого манго по самое горло. Большим плюсом этой истории был то, что теперь ни один негр не стал бы купаться в бассейне, из-за страха быть пойманным “даппи” — привидением утопленника. Так что если кто-нибудь чернокожий приближался к ним во время купания, Джон и Эмили делали вид, что на них напал даппи, и тот уходил в чрезвычайном волнении. В Ферндейле только один негр сам видел даппи: но этого было вполне достаточно. Их невозможно принять за живых людей — головы у них повернуты назад, и они всегда несут цепь; кроме того, их ни за что нельзя называть даппи в лицо, поскольку это придает им силы. Этот несчастный забыл про это, и закричал “Даппи!”, увидев его. От этого у него случился страшный ревматизм.
Больше всего историй рассказывал Хромой Сэм. Он обычно сидел целый день на каменных барбекю, на которых сушился перец, и выковыривал личинок из пальцев ноги. Поначалу дети смотрели на это с отвращением, но со временем привыкли: когда блохи отложили крошечные яйца под их собственную кожу, они этому не так уж и ужасались. Джон испытывал некоторую приятную дрожь, расчесывая кожу. Сэм рассказывал истории про Ананси: Ананси и Тигр, как Ананси приглядывал за потомством Крокодила, и так далее. Кроме этого, у него было небольшое стихотворение, которое произвело на них изрядное впечатление:
Сэм — крутой
Человек непростой
Танцует танец любой
Танцует шатландку, танцует триской
Так многа танцует — болеет ногой
Возможно, именно так старина Сэм и охромел: от излишней общительности. Говорили, что у него множество детей.

II.

Речка, из которого запитывался купальный пруд, протекала через заросшую кустарником лощину с интересными для исследований видами: но почему-то дети никогда не уходили далеко. Каждый камень переворачивался в надежде найти речного рака: или вдруг Джону вздумывалось взять спортивное ружье, которое он заряжал ложками воды, чтобы подстреливать на лету колибри, слишком мелкую добычу для более твердых снарядов. Ибо всего лишь в нескольких метрах вдоль речки стояло дерево красного жасмина: множество блестящих цветков без листьев, почти что укрытое затмевавший цветы тучей колибри. Писатели часто теряются в попытке описать великолепие колибри: сделать это невозможно.
Они вьют свои крошечные шерстяные гнезда на концах веточек, чтобы не добралась змея. Они преданы своим яйцам и не сдвинутся с места, если к ним прикоснуться. Но они столь изящны, что дети их никогда не трогали: затаив дыхание, они смотрели и смотрели — а колибри смотрели в ответ.
Небесная яркость этого препятствия на их пути обычно их останавливала: они редко заходили дальше: думаю, только однажды, когда Эмили особенно разозлилась.
Ей тогда исполнилось десять. Все утро они бездельничали в стеклянном полумраке купального пруда. Сидя голый на берегу, Джон сооружал плетеную ловушку. Маленькие дети резвились на мели. Прохлаждаясь, Эмили сидела в воде по подбородок, а сотни рыбок-мальков любознательными ртами щекотали каждый дюйм ее тела, что-то вроде множества легких поцелуев.
Ей в последнее время надоели чужие касания — а тут это было совсем гадко. В конце концов, терпеть это стало невозможно, она выкарабкалась и оделась. Рэйчел и Лора были слишком малы для долгих прогулок: и меньше всего Эмили сейчас хотелось компании мальчишек: так что она тихо пробралась за спиной Джона, бросив на него беспричинный злобный взгляд. Вскоре она пропала в кустарнике.
Довольно быстро и не глядя по сторонам, она мили три прошла вдоль речки. Она никогда так далеко не заходила. Тут она заметила ведущую к воде поляну: она нашла исток реки. В восхищении она задержала дыхание: под группой бамбуков били три чистых и холодных отдельных родника, как и полагается реке: ее собственная находка, лучше не придумаешь. Она немедленно поблагодарила Бога за такой идеальный подарок на день рождения, особенно сегодня, когда в остальном все шло наперекосяк: затем, протянув руку, она запустила руку в известняковый родник, между папоротников и кресс-салатов.
Услышав плеск, она обернулась. Полдюжины незнакомых детей-негритят, вышедших на поляну за водой, уставились на нее в изумлении. Эмили уставилась на них. Во внезапном ужасе они побросали калабаши и побежали, словно зайцы. Стараясь не терять достоинства, Эмили тут же последовала за ними. Поляна сузилась до тропинки, а тропинка очень скоро привела к деревне.
Там все было в запустении и беспорядке; звучали резкие голоса. Тут и там были разбросаны плетеные одноэтажные хижины, стоявшие в тени огромных деревьев. Жители в этой неразберихе появлялись и исчезали: заграждений не было, и стояла только пара недоедающих и шелудивых коров. Посреди всего этого находился то ли пруд, то ли болото, в котором полуодетые негры и голые негритята бултыхались с гусями и утками.
Эмили уставилась на них: они уставились на нее. Она к ним приблизилась: они немедленно разбежались по хижинам, откуда и наблюдали ее. Воодушевленная приятным чувством внушаемого страха, она прошла дальше и наконец встретила готового поговорить старика: Эта Либерти Хилл, эта Чернокожий Город, негры былые бежали от хозяев, здес тепер живут. А негритяты никогда белых человеков не видали… И так далее. Это было до сих пор обитаемое прибежище, построенное беглыми неграми.
После этого, ради полного ее удовольствия, к ней приблизились самые смелые дети и с уважением протянули цветы — на самом деле, для того, чтобы лучше рассмотреть ее бледное лицо. Сердце ее подскочило, она раздулась от гордости: попрощавшись с полнейшей снисходительностью, она буквально по воздуху прошагала весь путь домой, назад к любимой семье, назад к деньрожденному торту, оплетенному стефанотисом, подсвеченному десятью свечами и обязательно содержащему шестипенсовую монету в ломте, который получает деньрожденец.
III

Такова была вполне типичная жизнь английской семьи на Ямайке. Обычная семья жила тут несколько лет. Креолы — семьи, прожившие в Вест-Индии больше поколения — со временем превращались в нечто более примечательное. Они утрачивали часть европейских умственных привычек, на их месте начинали проступать новые.
К востоку от Баз-Торнтонов жила в ветхом имении одна такая семья. Они пригласили Джона и Эмили погостить у них пару дней, но миссис Торнтон не знала, соглашаться ли, опасаясь, что там научат дурному. Тамошние дети были диковаты и, по крайней мере по утру, бегали босые словно негры, что никуда не годится на Ямайке, где белым так важно сохранять приличия. Гувернантка у них была, возможно, не чистой крови, она свирепо колотила детей расческой. Однако, в имении Фернандезов был здоровый климат, а кроме того миссис Торнтон подумала, что детям полезно будет пообщаться с другими детьми, при всей их неблагонадежности: и она отпустила Эмили и Джона.
На следующий после дня рождения день они отправились в долгий путь на кабриолете. Взволнованные толстый Джон и худая Эмили ехали безмолвно и торжественно: первый раз в жизни их пригласили в гости. Час за часом кабриолет катил по неровной дороге. Наконец, они доехали до дорожки на Экзетер, где жили Фернандезы. Был вечер, солнце готовилось совершить мгновенное тропическое исчезновение. Необычно большое и красное, оно, казалось, таило в себе особенную угрозу. Дорожка, или тропинка, была великолепна: первые несколько сотен метров она вся была обсажена “приморским виноградом”, чем-то средним между крыжовником и золотым пепином(fn), перемежаемым иногда красными ягодами кофейных деревьев, посаженных недавно на месте горелых пней, но уже запущенных. Затем внушительные каменные врата, что-то в стиле колониальной готики. Их пришлось объехать: уже много лет никому не было охоты открывать тяжелые ворота. Изгороди не было, ни сейчас, ни раньше, так что путь их просто обходил.
За воротами стояли аллеей великолепные капустные пальмы. Никакое дерево, будь то посаженный алеей почтенный бук или каштан, не производит такого впечатления, как аллея капустных пальм: целая прямая сотня футов, увенчанная перистой короной; пальма за пальмой, пальма за пальмой, будто двойная божественная колоннада, бескрайняя, так что даже огромный дом в конце показался мышеловкой.
Во время путешествия между пальмами солнце внезапно упало, темнота нахлынула будто из под земли, но тут же получила ответ от луны. Затем, мерцая подобно привидению, на их пути оказался старый слепой белый осел. На ругательства он не отреагировал: кучеру пришлось спуститься, чтобы убрать его с дороги. В воздухе стоял обычный тропический шум: жужжание москитов, трель цикад, лягушки, брякающие как гитары. Этот шум длится всю ночь и почти весь день: он надоедливей и запоминается лучше, чем даже жара и множество кусачих тварей. Снизу ожили жуки-светляки: световая волна за волной спускалась, будто передавая сигнал. На холме по соседству какаду начали свои серенады — оркестр, составленный из смеющихся пьяниц и железных балок, которые бьют друг о друга и пилят ржавыми ножовками: совершенно невозможный галдеж. Но Эмили и Джон, если и обращали на него внимание, то скорее им опьянялись. Среди всего отчетливо слышен был другой звук: негритянская молитва. Скоро они приблизились к самому негру: под нагруженным золотыми плодами апельсиновым деревом, блестевшем темно и ярко, укрытым сверкающей вуалью из тысяч светляков, сидел старый чернокожий святой и вел громкую, пьяную и задушевную беседу с Богом.
Почти неожиданно они добрались до дома, где их сразу же отправили по постелям. Эмили решила, что в такой спешке незачем мыться, но для равновесия необычно много времени провела за молитвой. Несмотря на привычное неприятное ощущение, она благочестиво давила пальцами на глаза, так что сыпались искры: после этого, думаю, уже заснув, она забралась в постель.
На следующий день взошло такое же солнце: большее, круглое и красное. Слепящая жара о чем-то предупреждала. Проснувшись в чужой постели, Эмили подошла к окну посмотреть, как негры выпускают куриц из курятников, куда их запирали на ночь подальше от грифов-индеек. Каждую выходившую на свет сонную птицу ощупывал негр, проверявший, не думает ли она сегодня снести яйцо: если да, ее возвращали назад, чтобы она не снеслась в кустарнике. Уже было жарко, как в печке. Другой негр, издавая эсхатологические крики, хватая за хвост и бросая аркан, загонял корову на подобие позорного столба, где она не могла сесть в то время, как ее доят. Копыта бедного животного изнывали от жары, в его вымени лихорадила несчастная чайная чашка молока. Стоя у затененного окна, Эмили потела как после пробежки. От засухи по земле пошли трещины.
Маргарита Фернандез, спавшая в одной комнате с Эмили, неслышно поднялась с постели и стояла теперь рядом с ней, морща короткий нос на бледном лице.
— Доброе утро, — вежливо сказала Эмили.
— Пахнет землетрясением, — сказала Маргарита и оделась. Эмили вспомнила ужасную историю про гувернантку и расческу: Маргарита не расчесывалась, хотя волосы у нее длинные: так что история правдивая.
Собравшись куда скорее Эмили, Маргарита сбежала из комнаты. Эмили последовала за ней, аккуратно одетая и беспокойная, но никого не нашла. В доме было пусто. Тут она заметила Джона, беседующего с негритянским мальчиком под деревом. По тому, как он грубо держался, Эмили предположила, что он рассказывает преувеличительные рассказы (не вранье) про то, насколько Фернандейл превосходит Экзетер. Она его не окликнула, потому что в доме было тихо и не ей, гостье, нарушать порядок: так что она пошла к нему. Вместе они совершили круговое путешествие: нашли конюшню, в которой негры готовили пони, и детей Фернандезов, босых, как и говорил Слух. От удивления Эмили задержала дыхание. В этот же самый момент цыпленок наступил на скорпиона и упал замертво, как подстреленный. Но Эмили шокировало не столько опасность, сколько нарушение правил.
— Давайте, — сказала Маргарита, — тут слишком жарко, мы пошли на экзетерские скалы.
Они оседлали пони. Эмили все время думала о своих ботинках, застегнутых как положено до половины голени. Кто-то взял еду, кто-то колабаши с водой. Пони, очевидно, знали дорогу. Солнце по-прежнему было большое и красное: небо было безоблачно и напоминало голубую глазурь на обожженной глине: но ближе к земле парила грязная серая дымка. Следуя по дорожке к морю, они подошли к месту, где вчера бурлил вполне заметный родник. Теперь он высох. Впрочем, проезжая, они увидели выплеск воды: после чего родник снова засох, хотя и булькал в глубине о чем-то своем. Кавалькаде было жарко, слишком жарко для бесед; думая о море, они сидели на пони как можно свободно.
Наступало утро. Жаркий воздух нагрелся еще сильнее, как будто черпая из резервуаров огромного пламени. Бычки шевелили жгущими стопами только от того, что почва делалась для них невыносима: от истомы даже насекомые перестали жужжать, ящерицы скрылись от солнца и тяжело дышали. В наступившей тишине можно было за милю различить малейший звук. Голая рыба не пошевелила бы по своей воле хвостом. Пони продолжали свой путь по принуждению. Дети перестали даже думать.
У них всех душа чуть не ушла в пятки: вблизи отчаянно прокричал журавль. Затем вернулась нарушенная тишина, безупречная, как и прежде. От близости к цели они стали потеть в два раза сильнее. Двигались они все медленнее и медленнее. К морю они вышли похожие на компанию улиток.
Экзетерские скалы — знаменитое место. Оберегаемый рифом морской залив в форме почти идеального полукруга: несколько футов белого песка между водой и подрезанным дерном: и почти посередине —скалы, выступающие далеко, до многометровых глубин, в море. И узкая щель в скалах, по которой вода проходит в небольшой пруд, миниатюрную лагуну прямо внутри скального массива. Здесь, где не утонешь и не встретишь акулу, дети Фернандезов собирались мокнуть весь день, подобно медленным черепахам. Вода в залива была гладкая и неподвижная как базальт, но прозрачная как джин высшей пробы: правда, далеко, на рифе, видна была рябь. В пруду вода была глаже некуда. Там не было ни ветерка. В стоячий воздух не вторгалась ни одна птица.
Поначалу у них не было сил, чтобы лезть в воду, так что они легли лицом вниз, и смотрели туда, туда, туда, где росли морские вееры и морские перья, морские желуди и кораллы, где плавали черно-желтые рыбы-учительницы и радужные рыбы — на все эти идеальные рождественские елки, из которых состоит тропическое морское дно. Потом они поднялись, чувствуя головокружение и темноту в глазах, и через миг поплыли в тени скал, подвешенные в воде словно утопленники, с одними носами над поверхностью.
Где-то около часа дня они собрались, опухшие от теплой воды, в недостаточной тени панамского папоротника: съели из того, что принесли, насколько хватило аппетита; жадно выпили всю воду, какая у них была. Потом случилось нечто странное: сидя где сидели, они услышали непонятный звук: странный, торопливый звук, пролетевший подобно сильному ветра — но при этом, что удивительно, не было ни порыва ветра: за этим последовало резкий шум и шипение, будто пролетела стая ракет, или огромных лебедей — или птиц рух. Они дружно посмотрели наверх: но там ничего не было. Небо было пустое и и сияющее. Все стихло задолго до того, как они вернулись в воду. Только спустя некоторое время Джон заметил некий стук, как будто ты в ванне и кто-то по ней снаружи легонько постукивает. Только их ванна была целым миром и “снаружи” у нее не было. Все это было довольно странно.
К закату они ослабли, так что едва могли подняться, и просолились как огурцы: однако, послушные общему порыву, перед там, как солнце зашло, они все снялись со скал и пошли к пальмам, под которыми лежала одежда и где были привязаны пони. На закате солнце стало еще больше: вместо красного оно сделалось вялого багряного цвета. Оно упало вниз, за западным мысом залива, потемневшего, покуда не исчезла его береговая линия и материя и отражение не сложились в общий симметричный узор.
Как и прежде, ни ветерка не тревожило воду: но она вдруг вздрогнула сама по себе, разбив отражения, потом снова остекленела. Тут дети затаили дыхание в ожидании, что будет дальше.
Стайка рыб, испуганная каким-то сугубо подводным событием, высунула голову из воды, разбежалась стрелкой по заливу, крошечными плечами поднимая яркую рябь: однако после каждого такого беспокойства вода снова превращалась в твердое, темное и толстое стекло.
Потом все чуть-чуть завибрировало, словно стул в концертном зале: и снова непонятный крылатый полет, хотя переливающиеся припухшие звезды ничего не осветили.
Потом началось. Вода в заливе стала убывать, словно кто-то вынул затычку: фут-другой песка и кораллов обнажился на миг: потом море вернулось волнами, доставшими до оснований пальм. Оторвались куски дерна: на дальней стороне залива с утеса сорвался камень: посыпались веточки и песок, с деревьев упала подобная бриллиантам роса: развязавшие наконец языки птицы и звери вопили и мычали: пони, хотя и не встревоженные, подняли головы и закричали.
Вот и все: несколько мгновений. Затем тишина резким контрмаршем возвратилась в свое взбунтовавшееся королевство. Деревья шевелились не больше, чем колонны на развалинах, каждый лист спокойно лежал на своем месте. Бурлившее море притихло: отражения звезд вернулись как будто из-за туч. Голые дети тоже неподвижно стояли рядом с притихшими пони, в волосах и ресницах роса, блеск на детских круглых животиках.
Но для Эмили это было слишком. Она совершенно потеряла голову от землетрясения. Она начала плясать, старательно перескакивая с ноги на ногу. Джон подхватил за ней. Он пошел кувыркаться на мокром песке, раз за разом по эллипсу, пока не оказался в воде, от головокружения едва различая верх и низ.
Тут Эмили поняла, чего ей хотелось. Она забралась на пони и стала носиться на нем вдоль берега, пытаясь при этом лаять как собака. Дети Фернандезов смотрели серьезным, но не осуждающим взглядом. Джон взял курс на Кубу и поплыл, как будто акулы стригли ему ногти. Эмили загнала пони в воду и колотила его, пока тот не поплыл: так что она следом за Джоном двинулась к рифу, тявкая до хрипоты.
Через целую сотню метров они выбились из сило. Тогда они поплыли назад; Джон держался за ногу Эмили, пыхтя и задыхаясь. Оба они измучились и утомились. Задыхаясь, Джон сказал:
— Нельзя ездить голой, заработаешь лишай.
— Мне неважно, — сказала Эмили.
— Заработаешь — будет важно, — сказал Джон.
— Мне неважно! — пропела Эмили.
До берега было еще далеко. Когда они наконец добрались, все уже были одеты и готовы к пути. Скоро все компания отправилась в путь в темноте. Маргарита сказала:
— Вот так-то.
Ей никто не ответил.
— Я утром унюхала землетрясение. Я ведь тебе говорила, Эмили?
— Эти твои запахи! — сказал Джимми Фернандез. — Все время что-то нюхаешь!
— Она отлично разбирается в запахах, — с гордостью сообщил Джону самый младший, Гарри. — Умеет по запаху различать грязную одежду для мойки: какая из них чья.
— Да не умеет, — сказал Джимми, — она только вид делает. Как будто все пахнут по-разному!
— А вот и умею!
— Собаки, во всяком случае, умеют, — сказал Джон.
Эмили ничего не сказала. Конечно, все пахнут по-разному: тут спорить не о чем. Она, например, всегда отличала полотенце Джона от своего: и даже знала, когда кто-то еще им вытирался. Но это типично для креольцев, так в открытую говорить про Запахи.
— Во всяком случае, я сказала, что будет землетрясение, и оно было, —сказала Маргарита.
Вот чего ждала Эмили! Это действительно было Землетрясение (ей не хотелось спрашивать, чтобы не показаться неучем, но Маргарита именно так его назвала).
Если она вернется в Англию, можно будет там говорить: “Я видела Землетрясение”.
От этой мысли к ней начал возвращаться подмоченный энтузиазм. Ибо не может быть ничего, никакого посланного Богом или Человеком приключения, что могло бы с этим сравниться. Понимаете, если бы вдруг она полетела, это бы для нее не было бы таким же чудом. Небо сыграла последнюю, самую жуткую карту; и маленькая Эмили пережила то, что погубило взрослых людей (например, Корея, Дафана и Авирона(fn)).
Внезапно жизнь показалась пустой: никогда с ней больше не случится ничего столь же опасного и грандиозного.
Тем временем Маргарита и Джимми продолжали спорить:
— Во всяком случае, завтра будет куча яиц, — сказал Джимми. — От землетрясений они только и знают, что несутся.
Какие смешные эти креолы! Они, кажется, совсем не понимали, как вся жизнь меняется после того, как побывал в Землетрясении.
Когда они добрались домой, Марта, чернокожая горничная, ругала сей возвышенный катаклизм. Только вчера она убрала пыль с фарфора в гостиной: и вот все снова покрылось вездесущим тонким слоем пыли.


2015-2017 Mokum.place